Интервью
27.07.2007
Полбуханки и картина Репина
«Он снял актуальное и точное кино», — написал о фильме 34-летнего Алексея Попогребского «Простые вещи» его соавтор по предыдущему их фильму «Коктебель» Борис Хлебников.
«Простые вещи» уже обросли призами и признанием. Триумф на «Кинотавре» в Сочи, несколько призов кинофестиваля в Карловых Варах. Я посмотрел картину в Москве, в новейшем кинотеатре у Новокузнецкой. На дневном сеансе никакого аншлага, в зале 15-20 зрителей. Хотелось после завершающих титров зааплодировать, еле сдержал себя — обстановка не премьерная, уныло-дежурная. Но радость еще долго бурлила в крови. Талантливо, человечно, по-чеховски тонко, лаконично и остроумно рассказан эпизод из жизни врача-анестезиолога Сергея Маслова, которому приходится ломать голову над житейскими вопросами. Однажды ему предлагают «халтуру» — делать за наличные уколы смертельно больному пожилому актеру. И между столь разными людьми завязывается дружба. Актерский дуэт новичка Сергея Пускепалиса и мэтра Леонида Броневого выше всяких похвал. Будучи в Москве, я позвонил Алексею, чтобы договориться об интервью. Он назначил встречу в неведомом мне до того дня новом ресторанчике «Парижск» у метро «Парк культуры». Надо же, буквально рядом с английской школой, бывшей 23-й, где я учился, о чем я Алексею и поведал, когда мы входили в полутемный зальчик бистро. Оказалось, что и он учился в той же школе — в другие годы, понятно. И живет неподалеку, в районе Зубовской площади.
— Алексей, ваш фильм с первого же публичного показа сильно хвалили. А у меня, признаюсь, возникло некоторое предубеждение. Знаете, такая рефлекторная настороженность, когда сильно захваливают. Но картина меня покорила, отмела все сомнения, поразив уверенным уровнем мастерства и своеобразием стиля. Это большая редкость по нынешним временам – оригинальный стиль.
— Спасибо.
— Ну а теперь, после комплиментов, вопрос первый. История анестезиолога основана на личном опыте или придумана?
— Нельзя сказать, что я ее взял из реальной жизни. История родилась из желания после «Коктебеля» снять что-то камерное. Хотя «Коктебель» камерный по актерам, он, так сказать, пространственный по кадрам. Хотелось снять то, что по-немецки называется «камершпиль», – комнатную пьесу. Сначала возникла абстрактная ситуация. Пожилой и более молодой человек в одной комнате. А затем идея стала обрастать подробностями и нюансами. Человек помоложе, наверное, врач. Да, врач. Человек постарше, наверное, актер. Да, несомненно, актер, уже не играющий, прославившийся в свое время одной ролью. Взял ли я что-либо из своей жизни? Флобер говорил: «Эмма Бовари – это я». Мои персонажи – часть либо меня, либо известных мне людей. Тут нужно уточнить, что в нашей семье вообще было много врачей. И сегодня мой двоюродный брат, Максим Попогребский, работает в Москве травматологом. Мой дядя, врач Александр Попогребский, живет в Сочи, он на пенсии.
— Такое ощущение, что и у нас, в русской Америке, есть практикующий врач по фамилии Попогребский. А может, я ошибаюсь.
— Когда приезжаю в какую-либо страну, первым делом хватаюсь за телефонный справочник. В Америке мне Попогребские не встречались. Но, возвращаясь к моей семье, скажу, что вокруг меня всегда были врачи. Медицинская тема мне близка. Правда, анестезиологов в семье у нас никогда не было, поэтому специфику работы анестезиолога я узнавал во время съемок: нас консультировал заведующий отделением больницы, где мы снимали.
— А линия с картиной, приписываемой Репину? Она реальна?
— Да, абсолютно. Это полотно подарил моему отцу, кинодраматургу Петру Попогребскому, известнейший питерский коллекционер и кинорежиссер Соломон Шустер, ныне уже покойный. У него был невероятный нюх на произведения искусства. После того как Шустер снял фильм «День приема по личным вопросам» по папиному сценарию, — помните, хорошая такая производственная драма, Папанов, Басилашвили, Шарко, — он подарил папе картину со словами: «Держи, Петя, это, возможно, Репин». Картина «Старик» была без подписи. Она где-то год висела у нас на стене. Потом мама сказала: «Я не могу больше смотреть на этого смурного старика, давай его снимем». После чего картина долго пылилась у нас за шкафом. В какой-то момент в семье закончились деньги, и отец решил отнести ее в антикварный магазин – атрибутировать и оценить. Было это еще в советское время. Отец вернулся из магазина с корешком оценочной квитанции, на которой стояли цифра 100 рублей, эту сумму нам были готовы выплатить, и аббревиатура «Н/Х», неизвестный художник, на сленге — «нахал». За 100 рублей продавать подарок было некрасиво и глупо. И появились деньги. Второй раз случилась примерно такая же история. А дальше уже в моменты острой нужды отец заглядывал за шкаф и грозил картине пальцем со словами: «Смотри, дед, понесу тебя продавать!». То есть картина стала семейным талисманом и в какой-то момент органично вплелась в канву киносюжета.
— Так что — в фильме фигурирует та самая картина?
— Была сделана картина-дублер – один в один. Мы заказали копию мастеру реставрационной мастерской в Петербурге.
— Можно полюбопытствовать: удалось доказать, что это Репин?
— Два раза пытались узнать, не получилось, а потом уже стало неважно. Талисман он и есть талисман. И фильму он помог. Смотрите, я ввел ее в фильм, и нам тут же выделили финансирование. Хранится картина у папиного друга, я взял ее у него, только чтобы сделать копию, и вернул.
— Где вы нашли замечательного актера со сложной литовской фамилией Пускепалис?
— С семьей Пускепалисов меня свело кино. Глеб Пускепалис играл мальчика в фильме «Коктебель». Мы отсмотрели огромное количество школ и детских театральных студий. Наши знакомые из театра-студии Петра Фоменко сказали, что у них на примете есть интересный мальчик, он занят в нескольких спектаклях. Мы вышли на Глеба, он пришел с мамой, мы его утвердили, он замечательно работал. В какой-то момент на съемки – мы снимали под Москвой, в Абрамцеве, — заехал его отец, Сергей Пускепалис. Там я его увидел впервые, после чего мы выпивали после премьеры в Доме кино. Потом еще разок общались, без подробных бесед. Затем, когда я начал работать над сценарием «Простых вещей», я понял, что пишу главного героя под фактуру Сергея Пускепалиса. Он когда-то был театральным актером в Саратове, получил звание заслуженного, потом приехал в Москву учиться у Фоменко на режиссуру. На момент нашего знакомства являлся главным режиссером театра в Магнитогорске. Где-то через год после «Коктебеля» был готов первый вариант сценария. Я, несколько нервничая, отправил его по электронной почте в Магнитогорск, Сергею. Перед этим я ему позвонил: «Сергей, я написал для тебя сценарий». Он был поначалу озадачен. В сценарии оказались поразительные параллели с его собственной жизнью в саратовской коммуналке, где у него были соседями кавказец и старуха, как в сценарии.
— Пускепалис — литовец, да?
— Он родился в семье литовца и болгарки. Родители его всю жизнь колесили по комсомольским стройкам. Его фамилия означает по-литовски «полбуханки хлеба».
— Это его дебют в кино?
— Он мелькнул в фильме «Прогулка». Там на заднем плане есть ссора двух водителей, один из них – он. Полноценным дебютом это назвать нельзя. Там вообще снялись почти все «фоменки». Если бы Сергей отказался сниматься у меня — все, тупик! Никого другого в этой роли я не представляю.
— Чем он все-таки вас привлек? Рационально можете ответить?
— Это фильм-наблюдение над людьми, на крупных планах. Я был уверен, что за этим человеком интересно наблюдать, он будет держать кадр.
— Он очень фактурен, верно…
— Фактурных актеров много, большинство из них работает в русле физиологической школы. Они двигают в кадре бровью и шевелят ухом. В Сергее есть глубина, правда характера и нутряная витальность. Это абсолютно состоялось в фильме. Я очень доволен его работой и вообще актерским ансамблем, который у нас сложился.
— В тандеме с дебютантом выступает прославленный Леонид Броневой, актер-легенда и уже герой фольклора. Выбор актера-мифа для фильма, где правда характеров принципиально важна, очень рискован. Ведь он легко мог перетащить одеяло на себя и устроить концерт внутри фильма. Как вы работали с ним? Трудно было? Приходилось сдерживать амбиции мэтра?
— Вся история построена на том, что есть актер Журавлев, прославившийся в прошлом, но сейчас полузабытый. Это не совсем случай Броневого, которого и сегодня горячо любят зрители. К Леониду Сергеевичу я пришел с вариантом сценария, адаптированного именно под него, под его фактуру и органику. Он давно не снимался, я его видел последний раз в «Небесах обетованных», то есть более пятнадцати лет назад, хотя в театре он играет постоянно. Броневой отнесся к предложению сначала настороженно, я был для него человеком с улицы, но я умудрился всучить ему сценарий. — Столь же настороженно, как его Журавлев отнесся к врачу-анестезиологу? Броневой не требовал от вас документов и характеристик, как это делает Журавлев в фильме?
— Практически — требовал (смеется). Но, видимо, чем-то его сценарий заинтересовал. Мы встречались несколько раз, и он задавал мне много вопросов. Его замечания и предложения очень сильно обогатили образ. Персонаж на бумаге был немного схематичен. Но, как ни странно, сдерживать его, как-то ограничивать не было нужды. Для меня самое главное в работе с актерами – доверительные отношения, взаимопонимание. Мы договорились на старте: не должно быть зазора между актером и ролью. Леонид Сергеевич мгновенно проникся этой идеей. В интервью на площадке он говорил категорично: «Журавлев — это я». В этом утверждении есть доля лукавства, потому что в жизни он несколько другой, но он очень много своего привнес в эту роль. Он невероятно точный и тонкий актер, очень хорошо чувствующий нюансы. Тандем с Пускепалисом у него сложился сразу. Чем Броневой конкретно обогатил роль? Стихотворения Тютчева, которое он читает, в сценарии не было. В течение десяти дней, когда мы работали вместе, он мне позванивал по утрам и вечерам. Он размечал текст сценария ручкой и задавал мне вопросы. Может, мы это уберем? Может, мы это добавим? Большинство его предложений вошли в фильм. Тютчева он мне прочитал по телефону. Боже мой, сказал я, это очень длинно, это не для кино. Но решил не отказывать ему: снимем один дубль, потом выбросим при монтаже. Сейчас я понимаю – не будь этого стихотворения, образ оказался бы незавершенным и не таким проникновенным. Меня предупреждали о сложностях работы с Броневым, мол, он проблемный актер. Ничего подобного – он просто требовательно и трепетно относится к своей профессии. У нас была прекрасная группа, дружно, спокойно и слаженно работающая. И повода для разногласий не было никакого. Когда у нас была «шапка», вечеринка по случаю завершения съемок, к Леониду Сергеевичу подошел бригадир осветителей и сказал, что работал со многими народными артистами, но такого удовольствия никогда не испытывал.
— Где вы снимали?
— Практически все в Петербурге.
— На студии «Ленфильм»?
— Нет, ни студия «Ленфильм», ни студия «Мосфильм» никакого отношения к нам не имели. Я долго собирал группу, почти полгода – по рекомендациям, по знакомству.
— Пользовались студийными павильонами?
— Нет. Я не люблю павильоны по ряду причин. Как бы ты их ни обживал, они остаются неживыми. Стены неживые, звук неживой. У нас в фильме стопроцентно чистый синхронный звук, мы не делали озвучание. Ну, доозвучали пару фраз на весь фильм. Снимали мы в реальных интерьерах в Питере, которые долго обживали, вплоть до обоев и линолеума.
— Вы москвич?
— Да, но Питер обожаю. Не знаю, смог бы я снять это кино в Москве. Съемки – это экстремальное выпадение из регулярной жизни, а когда просыпаешься в своей кровати и падаешь в нее же после съемок, это мешает. Надо снимать где-то в других местах. Мы выбрали район вокруг Мариинского театра. В нашем фильме Петербург не лезет в кадр. Это как бы типичный российский город, не Москва, не метрополия.
— Да, верно. Я в первых же кадрах узнал Петербург, а потом стал сомневаться, уж очень он какой-то безликий: нет открыточных, узнаваемых достопримечательностей.
— Обобщенно российский город, причем не Москва и не захолустье. Средний город-миллионник. Мне не хотелось выпячивать Петербург. Наш герой, врач Сергей Маслов, переселился туда из Ростова лет десять назад. Его жизнь не связана с Невским проспектом, с Дворцовой площадью. Его маршрут пролегает по скромным переулочкам. Работа – пивная – дом. Вот я живу в Москве, а на Красной площади бываю, может быть, раз в пять лет. Реальная, не фасадная жизнь.
— По первым же кадрам видишь, что тебе показывают реальность. Не подкопаешься. Этот экзамен на доверие зрителя вы сдаете быстро. Все именно так могло быть, по жизни. Дальше мы погружаемся в переживания врача Маслова. Мы застаем его в кризисный момент, когда ему нужно принимать трудные решения. Кризис среднего возраста – явление типичное. Чем вам интересен именно этот герой с его переживаниями?
— Обычно я не люблю рассказывать о своем видении. Фильм должен говорить за себя. Рассуждения режиссеров сильно расходятся с тем, что зритель видит на экране. Многие проводят параллели между моим фильмом и «Полетами во сне и наяву» и «Осенним марафоном».
— А еще вспоминается «Жил певчий дрозд»…
— Здесь дело не в стилистике, а в герое. Плохой хороший человек. Такой же, как мы, а хорошие мы или плохие, тоже непонятно. Времена меняются, а плохой хороший человек остается. Но Маслов, в отличие от Макарова в «Полетах» и Бузыкина в «Марафоне», лишен рефлексии, может быть, даже в какой-то момент сознательно отказывается от нее. Каждый день он, анестезиолог, имеет дело с жизнью и смертью. Если все это впускать в себя, никакого психического здоровья не хватит. Он выставляет для внешних обстоятельств сплошную блокаду. Маслов, действительно, ближе к персонажу «Дрозда», у которого рефлексия полностью отсутствует.
— Она, думаю, в зазоре между зрителем и героем. Еще одно наблюдение: Маслов менее интеллектуален, чем Макаров и Бузыкин. Особенно это заметно, когда он общается с подлинным интеллигентом и носителем культуры, актером Журавлевым.
— Да, мы привыкли, что врач это интеллигент. Врач-Чехов, врач-народоволец, разночинец. Но врач в высоком смысле ремесленник. Не будем ставить знак равенства между словами врач и интеллигент. Я не хочу принизить профессию врача. Но зачастую это просто очень важный и ответственный ручной труд. Сергей Маслов – характерный представитель в хорошем смысле ремесленной профессии.
— Ваш фильм отличается позитивным настроем, хотя и коррупция показана, и уродства быта, и необходимость ловчить и лгать. Скажем, такая чудовищная вещь, как взяточничество врачей, показана облегченно иронически. Постсоветская действительность дает массу оснований для драматизации, но вы темные стороны жизни не педалируете.
— Взятки в среде медиков для меня нестрашная тема. Это реальность обыденной жизни. Мой двоюродный брат работает травматологом. На ту зарплату, которую он получает, жить в Москве невозможно. Я хотел снять фильм безоценочно. С реальностью вокруг можно находиться в конфликте, можно ее принимать, а можно даже продвигать в будущее. Мне же дико интересно за ней наблюдать, находясь внутри нее. Будучи режиссером, я живу той же жизнью, что и герой, хожу по тем же улицам, езжу в метро, посещаю те же недорогие пивные. Из этого предметного мира плетется канва жизни и психологии. Мир внутри Садового кольца покрылся буржуазной патиной, но в глубинных проявлениях остался неизменным.
— Заметно, что в вас не клокочет осуждающая публицистическая ярость, ощутимая в лентах иных режиссеров.
— Как и они, я тоже не принимаю эту жизнь, но я не буду об этом кричать. Я не хочу никого оправдывать, но не хочу и чернить, поскольку не вижу в действиях людей состава преступления. Я хочу за ними наблюдать. Когда наш оператор Павел Костомаров, замечательный, кстати, документалист, посмотрел фильм в первой сборке, он сказал: «Ты знаешь, мы Маслова недостаточно испортили». Тут сработала сильная человеческая харизма Сергея Пускепалиса. На бумаге этот персонаж выглядел скорее отрицательным. Будь я более опытным режиссером, я бы его, возможно, больше испортил. Его витальность обосновывает его поступки.
— Ваш финал можно считать хэппи-эндом. Правильно?
— Заметьте, это не роман воспитания. На мой взгляд, в нашем персонаже не меняется ровным счетом ничего. В какой-то момент он рассыпался на кусочки, когда попытался осознать свою жизнь. Ему это вредно — думать. Стал думать и начал лепить полную фигню. Он живет дальше. Стекло запылилось, а потом протерлось. Жизнью самой. В то, что человека меняют обстоятельства, я не очень верю. Это не хэппи-энд.
— Вы можете себе это объяснять как угодно, но зритель любит и ждет утешительный финал. Мне даже вспомнились фильмы Сергея Микаэляна типа «Влюблен по собственному желанию». Реальная канва, трогательность, романтическое примиренчество в конце.
— Я принципиально против обобщений. У нас затронута тема добровольного ухода из жизни. В каждом конкретном случае есть конкретные обстоятельства. То же самое — тема абортов, которой мы тоже касаемся. В этой конкретной ситуации наши герои поступают именно так, а не иначе. Но в другой – все варианты возможны. Жизнь бывает разная, но ее стоит жить.
— Почему «Простые вещи»? Они же сложные…
— На этом контрапункте все построено. Есть фундаментальные вещи. Они простые. Мы живем – мы умрем. Рождается новый человек. Физика нашей жизни. А дальше мы все сами усложняем и усложняем.
— Кто для вас образец в кинорежиссуре? Кем вы восхищаетесь?
— Иоселиани и Данелия. Два человека с грузинскими фамилиями, очень разные. Обожаю их фильмы. Такеши Китано, Аки Каурисмяки. Трюффо, наверное, мой самый любимый режиссер. У него очень разные фильмы, но они выстраивают цельную картину отношений с миром. Список можно продолжать бесконечно.
— Есть ли у вас новый готовый сценарий?
— Сценария нет, а есть размышления и замысел. Я надеюсь начать снимать ровно через год. Я придумываю историю, а потом набираю фактологический материал. Первый вариант сценария «Коктебеля» я написал, ни разу не побывав в Коктебеле, сценарий про врача начал писать, ни разу не побывав в больнице. Действие новой истории происходит на Крайнем Севере, в полярный день.
— Что вам дало сотрудничество с Борисом Хлебниковым?
— Это не сотрудничество, а дружба. Борис мой лучший друг, и мы постоянно общаемся. Это для меня очень важно. Даже когда я работаю самостоятельно, наш диалог продолжается.
— В Америке вы бывали?
— С фильмами нет, кроме кинофестиваля в Торонто, где показывался «Коктебель». По школьному обмену я приезжал на месяц в Сан-Диего в 1989 году. А 1992 год полностью провел в университете штата Висконсин на кампусе в Ошкоше. Ошкош — синоним тмутаракани для американцев, туда не ступала нога российского человека. Я был там знаменитостью, обо мне писали газеты, на меня показывали пальцем. С тех пор я бывал в США пару раз. В Сан-Франциско стажировался у психотерапевта Джима Бюдженталя (Алексей окончил психфак МГУ. – О.С.). С Америкой меня многое связывает.
«Как я провел этим летом» взяла Главный приз завершившегося в Мурманске первого Международного кинофестиваля стран Арктики «Северное сияние». 
Интервью, Бориса Хлебникова "Немецкой волне" на кинофестивале в Висбадане. 
Поздравляем Сергея Симоновича Дрейдена и Алексея Арсентьева с получением наград Национальной кинематографической премии «НИКА»
Начались премьерные показы фильма "Как я провел этим летом" с участием съемочный группы. 
Объявлены номинанты Национальной кинематографической премии «НИКА» за 2009 год.